Электронный научно-практический журнал «Современная педагогика» » public

Рыночная ориентация университетов и кризис публичной социологии в Южной Корее

Ставропольский Юлий Владимирович — Thu, 03 Nov 2016 12:42:37 +0000

По мере того, как важное место в политической повестке дня заняло формирование университетов мирового уровня, были приложены самые решительные усилия, чтобы повысить стандарты образования до международного уровня. Стремясь достичь уровня мирового класса, научно-исследовательские университеты сделали своим приоритетом развёртывание исследовательских мощностей, приглашение иностранных профессоров, увеличение количества курсов, преподаваемых на английском языке. В университетах ограничили продолжительность пребывания в занимаемой должности, ввели новую систему исчисления стажа и новую систему оценки академической успеваемости. Эти инициативы исходили не только со стороны Министерства образования, науки и технологии. В 1994 году газета “Joong Ang Daily”, контролируемая группой “Самсунг”, обнародовала ежегодные рейтинги отечественных университетов, существенно тем самым повлияв на университетскую реструктуризацию. Ос-новными сравниваемыми показателями стали количество публикаций преподавателей университетов в профессиональных журналах, прежде всего в международных, количество курсов, преподаваемых на английском языке, количество иностранных профессоров, работающих в университете, количество студентов по зарубежным программа обмена. [2] Эти критерии глобализации чаще всего американские. Для большинства основных корейских университетов смыслом их существования стал набор баллов в подобных рейтингах, составляемых министерством и ежедневной газетой.
Контроль университетов со стороны государства и капитала существует уже более пятнадцати лет и почти не встречает сопротивления. В таких условиях исследователям из университетов гораздо труднее продуцировать столь необходимое знание о труде. Количество публикаций в журналах, рассчитанных на широкую читательскую аудиторию, значительно упало. Публикации в популярных журналах не дотягивают до академического уровня. Профессорам для продления своих контрактов необходимы публикации в академических журналах, а отнюдь не в журналах, ориентированных га широкую публику, причём в журналах международных, но не в отечественных. Глянцевые журналы, издаваемые массовым тиражом, существенно влиявшие на рабочее движение и на де-мократическое движение до середины девяностых годов, переживают трудные времена, поскольку количество авторов уменьшилось. Возросшая рыночная ориентация университетов спровоцировала кризис публичной социологии, особенно по трудовой проблематике.
Университетские преобразования значительно отразились на состоянии научно-исследовательской тематики и на повестке дня по трудовым исследованиям. Требование соответствия глобальным стандартам чаще всего на практике означает требование соответствовать американским академическим стандартам, требование к исследователям задавать свои вопросы в соответствии с американскими научными теориями и научно-исследовательской повесткой американских академических институтов. Даже если тематика не способствует пониманию трудовых проблем в Южной Корее, тем не менее, такие теории, как теория эластичной специализации, задают направление большинству исследований. Напротив, проблемы, важные для Кореи, близко не подпускаются к научно-исследовательской проблематике. Например, систематическая дискриминация на рынке труда по критерию образования крайне редко попадает в научно-исследовательскую тематику социологии труда. Это происходит потому, что на Западе, где, как утверждают, не существует никакой дискриминации по образовательному критерию, её как бы нет, а потому и нет ни адекватных концепций, ни теорий. Поскольку большинство корейских исследователей оперируют западными теориями, то в Южной Корее такими вопросами могут не задаваться никогда.
Теории, созданные на Западе, предопределяют не только, какие вопросы следует задавать, но и какова реальность трудовой жизни в Южной Корее. Никакой потусторонней реальности не существует – она не является объектом, доступным для открытия. Реальность создаётся теми, кто её исследуют, при помощи их языка, точек зрения, ценностей и знаний. Например, не имея концепций и теорий косвенной дискриминации на производстве, нам трудно представить себе существование дискриминационной действительности. В этом смысле понимание реальности определяется теорией. Если западные теории и методологии способны наилучшим образом решить корейские трудовые проблемы, то вряд ли нам потребуются какие-то новые теории и методологии, основанные на корейской реальности. Множество господствующих в Корее институтов и политических течений явились с Запада и, наряду с третьей волной маркетизации, вправе потребовать от корейской публичной социологии более широкого охвата западными теориями, нежели когда-либо прежде. На самом деле западные теории об эластичности трудового рынка, о сексуальном домогательстве на работе, о дискриминации на рынке труда способны задать общее направление анализу южнокорейской действительности. Однако, опора на западные теории ограничивает наше понимание. Например, в социологических исследованиях преобладают теоретические рассуждения об эластичности рынка труда, гендерное равенство на производстве ив рабочем движении, трудовой процесс и про-изводственная система, промышленные отношения и социальные корпорации, формирование рабочего класса и дискриминация при устройстве на работу. Напротив, обсуждение повседневной жизни тех, кто не сумел даже выйти на рынок труда, немногочисленно и весьма межумочно. Исследователи даже не представляют – какие вопросы им следует задавать? Вот так зависимость от западных теорий подорвала в исследователях способность придумывать свои собственные вопросы! Трудовые исследования в публичной социологии не составляют исключения.
М. Буравой противопоставил публичную социологию профессиональной социологии. [1] Публичная социология – это новый стиль социологии, предписывающий по-новому писать для более широкого круга читателей, дорожащий правами человека, сохранением мира и природы, посвящённый поддержке угнетённых, подвергшихся маргинализации при неолиберализме. С учётом данного определения публичной социологии не будет преувеличением сказать, что в корейской социологии труда возобладала публичная социология.
Свежим примером органичной публичной социологии труда является включённое исследование активности, выполненное организацией “Корейские профессора за честное трудоустройство”. В марте 2006 года примерно 400 проводниц железнодорожных экспрессов провели сидячую забастовку с требованием прекратить гендерную дискриминацию и практику незаконного аутсорсинга в Железнодорожной корпорации Кореи – крупнейшем в Южной Корее государственном предприятии. Борьба трудящихся за свои права продлилась долее 1000 дней и стала самой продолжительной в южнокорейской истории. Этот эпизод символичен тем, что протест направлен против привлечения временно занятых работников. Профессора, специализирующиеся в данных сферах социологии, права, политологии, транспорта, техники, экономики, женских проблем и бизнес-администрирования предприняли глубинное изучение спорных вопросов и информировали общественность о сделанных выводах, проведя симпозиум и пресс-конференции, подготовив газетные и журнальные публикации, дав интервью средствам массовой информации.
Корейский опыт показывает, что публичная социология, если относиться к ней как к новой стилистике, не в состоянии решать тех задач, которые она ставит перед собой. Ни традиционная, ни органичная публичная социология не в состоянии справиться со стремительностью и сложностью наступления неолиберализма на труд. Социология труда продолжает выражать свою позицию в печатных СМИ – в газетах, а также на радио и на ТВ. Однако, проблемы труда в век неолиберализма отнюдь не так просты. Газет, радио и ТВ недостаточно для обсуждения трудовых вопросов, для развенчания неолиберальных догматических мифов, в частности дискурса об эластичности рынка труда. Газеты ограничены объёмом, а радио и ТВ ограничены эфиром. [3] С учётом того, что тру-доустройство принимает всё более диверсифицированные формы, а рынок труда всё сильнее усложняется, для разоблачения лжи неолиберального дис-курса, в котором на приоритетное место ставится эффективность, требуется всё больше печатного объёма и всё больше эфирного времени. Однако, затруднительно убедительно выразить своё мнение в колонке на 500 печатных слов либо в программе, где позволено говорить не дольше одной минуты. Это обстоятельство свидетельствует о том, что публичной социологии пришла пора обратить своё внимание на интернет, который свободен от подобных проблем. Ограниченность органичной публичной социологии заметна во многих аспектах. Включённое исследование деятельности возможно лишь тогда, когда заинтересованные исследователи не боятся рискнуть навлечь на свою работу клеймо “политической активности”, скрывающее указание на “академическое исследование”. Молодые преподаватели, не имеющие педагогического стажа, затрудняются проводить подобные включённые исследования, боясь потерять свою долж-ность. Кроме того, включённое исследование требует большого количества времени и вызывает у исследователя более сильный стресс по сравнению с прочими исследовательскими методами. В рамках действующей структуры о достижениях исследователя судят по количеству журнальных публикаций, поэтому исследователи склонны воздерживаться от проведения подобного рода неэффективных исследований. При неолиберализме возникла диверсификация рабочей силы по региональным, гендерным, национальным и прочим признакам. Усложнившаяся гетерогенность трудовых проблем высвечивает ограниченность трудовых исследований, проводимых ограниченным количеством экспертов-интеллектуалов. Южнокорейское движение за искусственное освещение в первой половине 2008 года указывает публичной социологии новый путь и расширяет её горизонт.

Неолиберальная глобализация и публичная социология труда в Южной Корее

Ставропольский Юлий Владимирович — Mon, 05 Dec 2016 08:00:59 +0000

Коллективный интеллект, силу которого безошибочно почувствовали участники массовых митингов за искусственное освещение, демонстрирует возможности новой парадигмы знания. Сторонники искусственного освещения начинали с протестов против решения корейского правительства импортировать говядину из США, предположительно, заражённую коровьим бешенством, и тем самым облегчить подписание торгового соглашения между двумя странами. В интернете учащиеся старших классов предложили следить за искусственным освещением, и сотни в основном школьниц средних и старших классов подхватили эту идею, в результате в крупных городах, по данным Государственного полицейского управления Кореи [4], массовыми маршами прошли более 800 000 человек. В начале мая начались массовые митинги, которые продлились более трёх месяцев и прошли одновременно по всей стране. Согласно Государственному полицейскому управлению Кореи, в мае и в июне 2008 года состоялись более 1700 митингов. Протесты, вспыхнувшие в средних и в старших классах, переросли в массовые митинги, собравшие людей самого разного возраста, пола, социального происхождения и национальности. Демонстрации начались с обеспокоенности людей по поводу продуктов питания, и пона-чалу преобладали в них женщины. Однако, требование продовольственной безопасности быстро переросло в оппозицию многим правительственным решениям, в том числе запланированной приватизации страховой медицины и государственных предприятий, планам строительства Большого канала, который угрожал экологической катастрофой, неолиберальным правительственным решениям в сфере образования. Эти требования были дополнены стремлением противодействовать правительственным попыткам взять под свой контроль телерадиокомпанию KBS, и бойкотом компаний, которые не прекратят размещать рекламу в тех газетах, которые были уличены во лжи.
Граждане связывались друг с другом в киберпространстве, собирали информацию, продуцировали новое знание и вырабатывали планы новых действий. Южнокорейское движение за искусственное освещение первым указало путь к продуцированию знания в демократическом горизонтальном режиме с использованием интернета и других телекоммуникационных технологий. Интернет и видеотехнологии позволяют вести телерепортажи онлайн в реальном времени. В ходе протестов у граждан сформировалось более систематическое понимание социальной структуры корейского общества, и того, каким образом неолиберальная глобализация преобразует корейское общество в общество риска, а безудержная погоня капитала за барышами угрожает человеческой жизни. Попытавшись изменить общество, граждане стали лучше понимать всё, что происходит вокруг них. Когда они увидели, что участников мирной демонстрации арестовывают, люди осознали неправомочность государственного правоприменения. Они пришли к более ясному и чёткому пониманию некоторых консервативных СМИ, в которых мирные демонстрации преподносились как насильственный левацкий разгул. Прокуроры, объявившие незаконной кампанию бойкота фирм, размещавших свою рекламу в таких консервативных газетах, печатавших вымышленные репортажи, продемонстрировали, насколько нечестны и несправедливы и правоприменение, и судебная система, зависимая от политической власти.
Движение за искусственное освещение открыло возможности нового коллективного способа продуцирования знания. Оно продемонстрировало, что коллективный интеллект народа не уступает знаниям специалистов. Наблюдая за движением сторонников искусственного освещения, даже учёные признавали могущество такого социализированного продуцирования знания. Граждане узнали о том, как происходит трудовой процесс на мясокомбинатах в США, в ходе которого возможность заражения коровьим бешенством не исключается. Когда профсоюзы приняли решение не транспортировать импортную американскую говядину, у граждан тоже созрело понимание того, в какой мере их здоровье и продовольственная безопасность связаны с рабочим движением. «Коллективные глаза» увидели насколько ограничено и исковеркано профессиональное знание так называемых экспертов и учёных, которые на протяжении двухмесячных протестов появлялись в телепрограммах и в других средствах массовой информации.
И ещё одной важной догадкой обязана публичная социология движению за искусственное освещение. Так много граждан независимо от своего социального происхождения, профессии, пола приняли активное участие в протестах потому, что вопрос о продовольственной безопасности задел всех за живое. В этой связи встаёт вопрос. Если работа или труд также важны для нашей жизни, как еда, тогда почему трудовые проблемы не привлекают к себе столь же много внимания, сколь продовольственные проблемы? Почему почти все люди смотрят на трудовые проблемы как на нечто имеющее к ним мало отношения? Почему трудовые проблемы отдаются на откуп левакам? Отчасти столь низкий уровень общественного интереса может объясняться тем, что труд ассоциируется с образом склонного к насилию рабочего движения или бизнес-юнионизма.
С другой стороны, проблема отчасти состоит в том, что фокус социологии направлен на труд с формальной оплатой. Феминистки выступили с критикой такой концептуализации труда, в которой женщинам отводится маргинальное положение и в политике, и в экономике. [3] Главное внимание привлекают к себе проблемы постоянных работников крупных корпораций, занятых полный рабочий день, либо вопросы трудового законодательства и государственного регулирования, игнорируя проблемы тех, кто оказались за бортом официального рынка труда, будь то неоплачиваемая работа по ведению домашнего хозяйства, либо безработные. Учёные вряд ли возьмут на себя труд приобретения опыта работы на конкретном производстве. Учёные предпочитают обсуждать проблемы эксплуатации в теории, но не встречаться с эксплуатируемыми лично. Сегодняшняя трагедия академического профессионализма кроется в том факте, что учёный, который никогда не вкалывал на производстве, проводит внушительное научное исследование и публикуется в престижных научных журналах. Однако, знание о мире отличается от знания мира. В итоге академические учёные не представляют себе, каким образом связаны структурные интересы трудящихся с непосредственными интересами населения в целом.
Пример Южной Кореи наводит на мысли о том, что публичная социология может и должна быть концептуализирована в качестве новой парадигмы знания. Третья волна маркетизации в Южной Корее изменила социальную структуру продуцирования академического знания, обнажив дилеммы и ограничения, присущие как традиционной, так и органичной публичной социологии. Появление коллективной интеллигенции в ходе движения за искусственное освещение указывает на существование альтернативных отношений между исследователем и тем, что исследуется. Мотивирующий вопрос публичной социологии следует изменить с «Следует ли исследователям принимать участие в общественной жизни, и если да, то каким образом?» на «Следует ли общественности принимать участие в научных исследованиях, и если да, то каким образом?» [5]
Прежде всего, коллективная публичная социология возможна лишь когда академические социологи отрекутся от своей монополии на продуцирование знания. Профессиональная социология пренебрегает людьми и призывает экспертов, коллективная публичная социология дорожит людьми и демистифицирует экспертов. Примером является утверждение о том, что только исследователи уровня профессоров и докторов наук компетентны для того, чтобы вести разработку академических дисциплин. [1] Они одни обладают точными методами подтверждения либо опровержения идей, вошедших в обиход. Однако, ни история трудовых исследований в Южной Корее, ни история науки (об обществе) не подкрепляет этого утверждения. До тех пор, пока будет существовать монополия на профессиональное знание, будет затруднительно относится к людям как к производителям знания. В таком контексте, социологи должны в первую очередь исследовать самих себя. Каким образом происходит монополизация знания? Каким образом монополизация знания ведёт к интеллектуальному пренебрежению трудящимися и людьми в целом? Каким образом подобная монополия тормозит развитие знания?
Выражаясь более конкретно, социологам труда необходимо изучить процесс труда, дистанцируясь от самих себя на критическое расстояние. Когда мы выполняем научное исследование, то какие причины, проблемы, интересы и факторы движут нами при выборе тематики? Для понимания этого, следует предаться саморефлексии, и объективировать себя и свою работу. Как утверждал Э. Гоулднер, социологи не смогут познать других до тех пор, пока не познают собственной интенциональности и собственного влияния на других, они не смогут познать других, не познав прежде самих себя, своего места в мире, тех сил – общественных и собственных – которым они подвержены. [2]
Следует также пересмотреть ценность и цель публичной социологии. В наш век, когда интернет переполнил все каналы информации и знания, роль публичной социологии не должна ограничиваться получением «правильного» знания. Корейские сторонники искусственного освещения с очевидностью показали, что граждане способны продуцировать знание не менее значимое, нежели знание, продуцируемое учёными и специалистами. На сегодняшний день, кризис труда в Корее вызван не столько скудностью теорий или знаний, но отсутствием интереса и мотивации к выработке новых типов знания, которые стали бы возможны в случае более пристального внимания к той трудовой активности, которую мы совершаем ежедневно. По этой причине педагогические изменения в социологии труда имеют первостепенную важность. Образование следует превратить в процесс интернализации знания, усвоенного в трудовом опыте, а не в усвоение окостеневших знаний. Необходима рефлексия границы между знанием и действительностью. Давайте зададим себе вопрос: «Каков смысл чудных теорий и лекций о временной работе или о гендерной дискриминации на производстве, если мы пренебрегаем действительностью, в которой женщины, моющие полы в классных комнатах, увольняются без всяких причин?» Только интегрировав знание в реальную жизнь, возможно формировать образованных людей, способных применить свои знания на пользу обществу. Движение за искусственное освещение показало, что корейское общество готово к новой педагогике, к коллективной публичной социологии. Необходимо обратить наши теории на самих себя и выяснить те условия, при которых заполнится бездна между тем, что мы знаем, и тем, что мы делаем. Южнокорейская публичная социология труда расцветёт тогда, когда социологи труда станут подлинно образованными людьми.

Этические и эмические компоненты лица

Ставропольский Юлий Владимирович — Mon, 20 Mar 2017 14:59:24 +0000

Этический компонент лица характеризует публичный имидж индивида. Эмические компоненты лица в Китае неодинаковы: мяньцзы подчёркивает власть человека, лянь подчёркивает мораль человека. В Японии мэнцу подчёркивает соответствие индивида своей социальной роли либо своему социальному положению. На Западе негативное лицо подчёркивает свободу и личную территорию индивида.
Во-вторых, до сих пор о лице нам известно мало по причине дефицита эмпирических исследований как на Востоке, так и на Западе. В проводившихся прежде исследованиях существовала тенденция полагаться на анализ концепций и на интуитивные рассуждения. Соответственно, теории, постулированные в прежних исследованиях, не подвергались скрупулёзному эмпирическому разбору. Засим имеет смысл предложить эмпирически обоснованную разработку понятия «лицо» в японском культурном контексте. И последнее, но оттого не менее важное. Необходимо отметить, что социально-психологическое значение лица в повседневной жизни людей во многом остаётся неизученным. По этой причине необходимо обратить внимание на возможное влияние лица на переживания, связанные не только с социальным поведением людей, но также в аспекте когнитивных и эмоциональных последствий социального поведения. Например, любые относящиеся к лицу события могут быть расценены в качестве потенциальной угрозы лицу данного индивида. Поэтому, вполне возможно, что относящиеся к лицу переживания способны доводить людей до психо-логической напряжённости. Увенчается ли подобная напряжённость положи-тельными эмоциями, либо отрицательными эмоциями? Либо напряжённость примет смешанную форму положительных и отрицательных эмоций? А кон-троль за выражением лица амортизирует подобную напряжённость? Суще-ствуют ли индивидуальные различия, опосредующие подобного рода напря-жённость? И т. д. На эти важные научные вопросы до сих пор не получено ответов. Поэтому цель серьёзных исследователей состоит в прогрессирующем понимании понятия «лицо» с позиций самобытной психологии. Самобытный психологический подход способен не только уловить культурное многообразие концептуализаций лица, но и выявить психологические и социальные приложения лица к культурным контекстам.
В японской культуре мэнцу означает социальное лицо [1] [7]. Некоторые исследователи полагают, что понятие социального лица мэнцу чрезвычайно важно для понимания японского социального поведения и когнитивного функционирования. [3] [5] Утверждаемая важность мэнцу подтверждается эмпирическими исследованиями [6].
В эмпирическом исследовании принимали участие 45 взрослых японских испытуемых (9 мужчин, 36 женщин), средний возраст которых оставлял 43 года, и 230 японских студентов высших учебных заведений (68 мужчин, 162 женщины), средний возраст составил 21 год. Испытуемым задавались вопросы с целью выяснить то, насколько важным они считают мэнцу лично для себя и для окружающих посторонних людей. Выяснилось, что почти 78% участников эксперимента считают мэнцу важным для себя лично, и около 67% ответили, что мэнцу имеет важное значение для японцев вообще. Отмеченная тенденция была установлена как среди студенческой выборки, так и среди взрослой выборки.
Мэнцу можно сопоставить с, по крайней мере, тремя аналогичными понятиями социальной психологии, которые нередко путают с мэнцу: публичное самосознание, самоуважение и управление производимым впечатлением или самопрезентация.
Публичное самосознание репрезентирует индивидуальные различия в степени обращения внимания на публичное я, отражаемое в глазах посторон-них окружающих людей [2] Мэнцу соответствует не просто индивидуальным различиям в количестве внимания, уделённого публичному я. Мэнцу скорее означает реализацию собственных социальных ролей в соответствии с ожиданиями других людей. Таким образом, мэнцу ограничивается публичным имиджем, связанным с реализацией личностью собственных социальных ролей. Вероятно, те люди, у которых сильно развито публичное самосознание, склонны заботиться о своих мэнцу в большей степени, нежели те, у кого публичное самосознание развито на минимальном уровне. Однако, мэнцу это всего лишь один фактор, влияющий на публичный имидж. Эти два понятия не взаимозаменяемы по отношению друг к другу.
Также, мэнцу не эквивалентно самоуважению. Самоуважение принято определять в качестве положительного ракурса собственной самооценки. Даже с учётом того, что оба понятия имеют отношение к интернальному процессу самооценивания, они различаются в терминологическом аспекте вовлечения других людей. Мэнцу репрезентирует социальный имидж индивида, в то время как самоуважение представляет собой внутренний образ «я» индивида. Иными словами, мэнцу есть социальное понятие в том смысле, что присутствие других людей является необходимым условием индивидуального переживания мэнцу. С другой стороны, присутствие других людей не является существенным условием ни повышения, ни понижения самооценки [6]. Несмотря на то, что и мэнцу, и самоуважение – суть два механизма сохранения позитивного видения собственного «я» в Японии, мэнцу и самоуважение репрезентируют две различные функции и не могут подменять собой друг друга.
Мэнцу также следует отграничивать от производимого впечатления или самопрезентации, которая соответствует процессу управления тем, как кто-либо воспринимается другими людьми [4]. Управление впечатлениями или презентациями бывает положительным и отрицательным, в зависимости от индивидуальных мотивов и намерений. Например, люди иногда представляют самих себя менее умными, менее способными для того, чтобы в личных целях втереться в доверие к кому-либо, кто очевидно лишён указанных качеств или способностей. В литературе по управлению производимым впечатлением (самопрезентации) это называется демпинговать (play dump) [4]. Следовательно, если кто-то демпингует, то его имидж в обществе будет отрицательным. Напротив, мэнцу всегда имеет связь с социально желательными ценностями. Это означает, что имиджи, которые мэнцу репрезентирует в обществе, всегда позитивны. Кроме того, управление производимым впечатлением можно считать стратегией сохранения или защиты собственного мэнцу. Далее, цели мэнцу и управле-ния впечатлением либо самопрезентации неодинаковы. Люди могут защищать, оберегать либо хранить не только собственные мэнцу, но и мэнцу других людей, в то время как управление производимым впечатлением рапространяется только на собственные индивидуальные впечатления. Поскольку мэнцу возможно концептуально отграничить от аналогичных понятий социальной психологии, то имеет смысл более подробно охарактеризовать различия между японским мэнцу, западным лицом и китайским мяньцзы.