Электронный научно-практический журнал «Современная педагогика» » government

Распространение философии конфуцианства в Корее

Ставропольский Юлий Владимирович — Thu, 27 Oct 2016 14:28:51 +0000

Основная масса литературы, посвященной конфуцианству, сосредоточена на значении конфуцианства для Китая. Мало внимания обращается на сравнение развития конфуцианства в Корее и в Японии. Пришло время проанализировать общества, сложившиеся в этих странах, с учётом того, что конфуцианство по-прежнему сохраняет в них главенствующую роль. Мы постараемся выделить характерные черты конфуцианства в Японии и в Корее и исследовать различия между ними. Мы предпримем следующие шаги: выработаем понимание того, что есть конфуцианство, исследуем конфуцианскую практику в Южной Корее и в Японии, наметим дальнейшие направления исследований данной темы.
В основе конфуцианства лежит учение Конфуция (541 – 479 гг. до н. э.) вопреки тому факту, что Конфуций не создал философской школы. Он желал восстановления той разновидности общественного устройства, которая господствовала в самом начале правления династии Чжоу (1027 – 256 гг. до н. э.) Поэтому он странствовал по всему царству Чжоу, надеясь, что его политические идеи обретут восторженного покровителя. И хотя в этом Конфуций не преуспел, некоторые люли проявили интерес к его взглядам. Последователи Конфуция относились к нему не как к политическому деятелю, но, скорее, как к духовному наставнику. Он инициировал философский проект поисков гармонии. Следует отметить, что сам Конфуций не написал никаких философских сочинений, в которых выражал бы собственные воззрения. Его беседы с учениками были записаны и получили название «Аналекты» (по-корейски нуно, по-японски ронго). Вскоре после кончины Конфуция, образовались новые философские школы – даоизм и легизм – которые возникли одновременно и ассоциируются с конфуцианскими идеями [8].
Как отмечает Чэнь Хунсин, китайский исследователь из Тяньцзинской Академии общественных наук, самой важной идеей, приписываемой Конфуцию, следует признать идею гуманности [5]. Согласно «Аналектам», гуманность означает не причинять человеку того, чего он не хочет. Идею гуманности следует считать центральной идеей конфуцианской философии морали. Другая важная идея, зафиксированная в «Аналектах» – это идея цзюньцзи. Термин цзюньцзи можно перевести как князь (принц) [4].
Конфуций полагал, что князь (принц) – это сын правителя, который воспитан сыном вождя, единственным, знающим истину, и способный привести нацию к гармонии. Посему все люди могут считаться княжескими сыновьями, если они надлежащим образом взращивают собственную личность. Говоря политическим языком, Конфуций в «Аналектах» выдвигает принцип морального правления, правления добродетельного, которое намного эффективнее, нежели правление юридическое. Добродетельное правление в первую очередь означает подчинение властителю не только по принуждению, но и без силового принуждения. Оно означает, что отцу следует покрывать сыновние безобразия, вместо того, чтобы выдать сына властям.
Учение Конфуция развивали и дополняли многочисленные последователи, в частности Мэн-цзы (371 – 289 гг. до н. э.) Есть мнение, что Мэн-цзы был внуком одного из учеников Конфуция [8]. Самый важный и наиболее значительный вклад Мэн-цзы в учение Конфуция – идея, что человек по своей природе добр. В развитие этой мысли Мэн-цзы утверждает, что зло есть следствие отречения от доброты, с которой человек рождается, и по своей природе телесно. Поэтому, говорит Мэн-цзы, цель жизни каждого человека – сберечь природную человеческую доброту. В политическом смысле Мэн-цзы мыслитель более энергичный, чем Конфуций. Например, Мэн-цзы утверждал, что, если гражданин не уважает законов своей страны, то его следует отправить в ссылку или подвергнуть перевоспитанию, либо, возможно, предать казни [6].
Согласно традиционным представлениям, Конфуцию приписывают редактирование древнекитайской классики, созданной до него. К ним относят трактаты, написанные в эпоху Хань: «Книга перемен», «Книга обрядов», «Весенние и осенние анналы» и др. В те времена эти тексты широко изучались. В эпоху Хань вокруг Конфуция сложился образ почтенного китайского философа-мудреца, а конфуцианцы предстали кружком учёных.
В то время на Дальний Восток и в Китай проникла новая философская система – буддизм. В эпоху упадка Хань, буддизм постепенно распространялся, зачастую опираясь на поддержку правящей некитайской элиты. Однако, осознание зарубежной природы буддийского учения обернулось жестокими преследованиями буддистов [1]. В результате произошёл возврат к конфуцианскому учению в форме неоконфуцианства. Аналогично последователям Мэн-цзы, неоконфуцианцы также соглашались с тем, что человек от рождения добр, и добавляли, что человеческая природа рациональна, как рационален весь окружающий нас мир.
Невозможно указать никакой точной даты проникновения китайского конфуцианства в Корею, тем не менее, можно утверждать, что конфуцианство проникло в царство Когурё из Китая в четвёртом веке н. э. В 372 г. возникает национальная академия конфуцианских исследований, известная как Тэхак. Вслед за академией возникают школы на местах. Однако, Когурё сопротивлялось полной китаизации, поэтому влияние конфуцианства было крайне ограничено. В Силлу конфуцианство пришло позднее, чем в Пэкче и в Когурё. Образование правительственного департамента, ответственного за изучение конфуцианства, и национальной Академии в 628 г. знаменовало начало конфуцианского влияния, приведшего к появлению учёных-конфуцианцев. Примерно столетие спустя, из Китая были доставлены портреты Конфуция и его многочисленных последователей. Их водрузили в национальной Академии, где преподавалась история конфуцианства и Китая. Следует также заметить, что нам неизвестно – существовало ли конфуцианское высшее учебное заведение в царстве Пэкче.
Что касается неоконфуцианства, то эта философия впервые появляется в финальный период династии Корё (918 – 1392 гг.) Правители династии Чосон (1392 – 1910 гг.) сделали неоконфуцианство своей государственной идеологией [1]. Неоконфуцианство оказало на династию Чосон даже более сильное влияние, чем на Китай или Японию. Неоконфуцианцы утверждали, что от моральных качеств индивида зависит сохранение мира во вселенной [2].
Усиление неоконфуцианства вело к резкому упадку буддизма в Корее. В начале пятнадцатого столетия, король Тэчжон провозгласил открытую антибуддистскую политику, направленную на закрытие монастырей и храмов. Его последователи, в частности, король Сэчжон, относились к буддизму толерантно, о чём свидетельствует строительство в Сеуле буддистского храма Вонгак. В шестнадцатом столетии буддизм становится религией неграмотных крестьян, тогда как неоконфуцианство превращается в ведущую систему ценностей верхушки правящей династии Чосон.
Во времена династии Чосон корейские правители сделали своей идеологией неоконфуцианское учение китайского философа Чжоу Си [3]. Как утверждает исследователь из Колумбийского университета Ван Сысян, идея сыновней почтительности – это часть поддержанного государством обширного проекта по привитию неоконфуцианской морали в ранний период Чосон [7].
Несмотря на иностранное происхождение учения Чжоу Си, корейские неоконфуцианские учёные многое сделали для его адаптации к корейским условиям. Они сумели осуществить адаптацию учения Чжоу Си без отрицания культурного превосходства Китая как колыбели цивилизации. В исторической перспективе, следует учесть, что традиционные связи между Кореей и Китаем, особенно в период правления династии Хань, имели глубокие корни в корейской истории, поэтому развитие Кореи по конфуцианскому пути происходило естественным образом.
В отношении северокорейского общества следует сказать, что его нередко характеризуют как конфуцианское либо неоконфуцианское. По всей видимости, северокорейская система вобрала в себя многое из идеологии легизма, существовавшей в государстве Вэй при первом императоре Китая. В XIV столетии все книги кроме легистских трактатов были сожжены, а конфуцианские мудрецы – изгнаны. Учение легизма, распространенное в эпоху династии Мин (1364 – 1644 гг.) представляет собой интерпретацию конфуцианского учения.

Профессионализация публичной социологии в южнокорейских трудовых исследованиях

Ставропольский Юлий Владимирович — Mon, 31 Oct 2016 14:42:36 +0000

В 1980 году бойня в Кванчжу и движение за демократизацию, направленное против тех, кто скрыто руководил трагедией, поставили новые вопросы. Под управлением крайне репрессивного военного правительства, демократические активисты и прогрессивная интеллигенция решали – кто должен выступить агентом социальных изменений. Резня в Кванчжу и масштабные государственные репрессии убедили народ в том, что необходимы не просто реформы, но радикальные общественные изменения. Политические вопросы не обсуждались. В ту эпоху в дискуссиях участвовали в первую очередь интеллигенты, связанные с демократическим и со студенческим движениями, диссиденты и учёные. На дебаты по трудовым вопросам в стенах университетов действовал строгий запрет. В академических кругах трудовой тематики сторонились.
Крушение социализма в Восточной Европе в 1989 году вынудило трудовых активистов и прогрессивных деятелей совершить поворот налево кругом, пересмотрев своё отношение к общественным изменениям. Они обратились к обсуждению реформ, институциальных изменений и политике в условиях существующей системы. Восстание рабочих в 1987 году дало выход недовольству трудящихся, которое государству удавалось контролировать на протяжении двадцати предшествующих лет. Возникло демократическое рабочее движение, в котором центральное место заняли синие воротнички из секторов тяжёлой промышленности, в которых доминируют мужчины, и белые воротнички из секторов финансовых услуг. Те, кто прежде были не организованы, внезапно стали организовываться, особенно в крупных компаниях. Возникла так называемая прогрессивная Корейская конфедерация профсоюзов, противопоставившая себя консервативной Федерации корейских профсоюзов. Активное рабочее движение привлекло к проблемам трудящихся внимание многих диссидентов из числа интеллигенции. Вне университетских кампусов интеллигенция, в первую очередь аспиранты по общественным наукам, молодые учёные и интеллектуалы, участвовавшие в демократическом движении, провела много трудовых исследований, обладающих признаками публичной социологии, можно сказать, что весь тот период представлял собой ренессанс неакадемических трудовых исследований. [2] Конкретная тематика варьировала от жизненных реалий тружеников разных отраслей промышленности до стратегий рабочего движения, противостоящих попыткам корпораций управлять трудящимися. Однако, главнейшей темой всё же было рабочее движение как средство социального изменения. По просьбам профсоюзов крупных компаний, которым важно было знать – как можно противодействовать рационализированному корпоративному давлению менеджеров, многие исследовательские проекты были продолжены. Этими проектами в интересах профсоюзов занялись социологи труда.
Вслед за экономическим кризисом 1997 года, Международный Валютный Фонд (МВФ) и Всемирный банк понудили корейское пра-вительство принять такие политические решения, которые придали бы корейскому рынку труда больше эластичности. Временная занятость, которая ранее запрещалась под предлогом опосредованной эксплуатации, стала законодательно разрешена. Количество временных и сезонных рабочих, оформленных по дискриминационным договорам, т. е. занятых полный рабочий день, но получающих лишь часть заработной платы постоянного работника, поскольку номинально они заняты неполный рабочий день, резко выросло и по данным 2007 года составляло половину всех трудящихся и почти 70% женских рабочих рук в Южной Корее.
Момент начала реализации в Южной Корее неолиберальной политики совпадает с моментом начала демократизации при гражданском правительстве. Правительство заявило, что кризис конца девяностых годов, позволивший МВФ предъявить требования к корейской экономике, был вызван проведённой государством индустриализацией, со своей стороны, правительство постаралось развить рыночную конкуренцию, но столкнулось с необходимостью повышения заработной платы. [3] Последовало принятие антидискриминационного закона и политических решений по защите прав угнетённых классов, по приданию рынку труда эластичности, по обеспечению благосостояния незащищённых маргинальных трудящихся, не выдерживающих рыночной конкуренции. В этой связи на повестку дня вышла новая научно-исследовательская проблематика. Появилась необходимость в проведении исследований по политической проблематике в ответ на возросшую организационную мощь профсоюзов и боевитости рабочего движения, возросших в годы авторитарного правления. Изучение рабочего движения, промышленных отношений, страхования по безработице, политики заработной платы, несчастных случаев на производстве и про-фессиональных заболеваний были переведены на государственное финансирование и переданы в Институт труда Кореи. Однако, научные исследования не могли оставаться свободными от влияния государства, поскольку главным заказчиком большинства научно-исследовательских проектов выступало Министерство труда, а директора института назначал Президент страны.
В ответ на растущие запросы рабочего движения, группа про-грессивных учёных в области общественных наук учредила научно-исследовательскую ассоциацию и стала издавать журналы. Экономисты, политологи, юристы, специалисты по гендерным проблемам и по администрированию в бизнесе вместе с социологами учредили в 1994 году Корейскую ассоциацию трудовых исследований (KALS). Они сочли необходимым изучить вопросы корпоративного реструктурирования, эластичности труда, изменений в системе заработной платы, установления новых средств трудового контроля на уровне отдельно взятых компаний, попытки ревизии трудового законодательства на уровне государства. Они видели свою роль в том, чтобы формировать политические решения и об-суждать теоретические вопросы рабочего движения в условиях наступления со стороны капитала и государства. [1] Однако, эти исследования, несомненно обладающие признаками публичной социологии, в скором времени превратились в профессиональную социологию. Первоочередная цель их исследований переместилась с рабочего движения и улучшения жизни трудящихся на публикации научно-исследовательских статей в профессиональных журналах. Кпоме того, эти исследовались стремились соответствовать стандартам профессиональной социологии, основанным на объективности и на позитивной научности. Вдобавок, академическая научно-исследовательская проблематика зачастую заимствовалась в западных академических кругах. Проекты, проводившиеся в рамках публичной социологии труда не далеко ушли от академической проблематики западных институтов. Большинство тем – демократия трудящихся, трудовой контроль, промышленные отношения, вопросы трейд-юнионизма – обсуждались в западных академических сообществах.
После экономического кризиса 1997 года Южная Корея стала очевидцем возросшего извращения неолиберальных дискурсов и логики рыночной экономики в каждом сегменте общества. Главнейшими ценностями стали конкуренция и эффективность. Университеты стали усиленно следовать моделям бизнес-корпораций. Систематическое влияние на кампусы стали оказывать дискурсы о глобализации и о неолиберальной идеологии. Всё большее количество университетов проводило у себя реструктуризацию, предписанную мультинациональными консалтинговыми компаниями типа «Маккинзи». Работа, которую обычно делали за маленькую зарплату, например, уборка помещений и мытьё посуды в ресторанах, перешла в аутсорсинг и, как следствие, условия труда и маленькие заработные платы стали ещё невыносимее. Университеты были приобретены крупными корпорациями. В 1997 году группа «Самсунг» – крупнейший южноко-рейский конгломерат – приобрела университет Sung Kyun Kwan, а в 2008 году группа «Доосан» приобрела университет Chung-Ang. [4]